Медицина
Новости
Рассылка
Библиотека
Новые книги
Энциклопедия
Ссылки
Карта сайта
О проекте





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Как служить богу термину?

Как служить богу термину?
Как служить богу термину?

Разве самая первая и самая главная 
ученость нашего времени не в том, 
чтобы уметь понимать ученых? 
Разве это не общая и не последняя 
цель обучения наукам?

М. Монтень

Термин - ранее бог границ, а ныне строгое научное понятие. Научные термины придают краткость формулам знания, но они же прячут мысли учёных от общества. Нельзя объять того, что следовало бы знать. Долг науки перед обществом. Обязанности учёного перед другими людьми. Трудные науки или трудное их изложение. Иммунологические Гималаи англицизмов.

23 февраля в Древнем Риме жители славили шумными празднествами Терминиями бога границ и пограничных знаков - Термина. В этот день неприкосновенные пограничные камни и столбы, разделявшие земельные участки и лесные угодья, украшали цветными лентами и покрывали позолотой. Границы чтили всегда, их нарушение грозило бедствиями.

В наши богобезбоязненные дни под термином имеют в виду слово или сочетание слов, в которых зафиксировано строго определённое понятие. Термин выступает не только ограничителем наблюдаемого явления, состояния, предмета, но и сокращённым носителем информации. Однако постепенно необходимый процесс накопления научных терминов стал своеобразным бедствием, затрудняющим знакомство с новейшими достижениями науки людям, не посвящённым в её языковое таинство. Молодым начинающим исследователям свои первые шаги в науке, иногда измеряемые солидными промежутками времени, приходится теперь посвящать искусству понимать коллег и быть ими понятыми. Ещё в начале века Нильс Бор говорил, что человек не способен понять принцип дополнительности, если его предварительно... не довести до головокружения.

Всё чаще общие конференции заменяют узкими симпозиумами, где немногочисленные участники изъясняются на только им понятном "птичьем" языке. Что же говорить нам, если ещё в XVIII веке французский философ Вольтер писал: "Многочисленность фактов и сочинений растёт так быстро, что в недалёком будущем придётся сводить всё к извлечениям и словарям"? В какой же степени этот процесс терминологизации необходим, а в какой, как это ни парадоксально, мешает правильному развитию науки?

* * *

Прежде всего специальный научный язык, включающий наиболее лаконичные понятия, для описания которых потребовалось бы великое множество обычных слов, значительно увеличивает плотность информации. Для решения своих задач математики пользуются формулами, состоящими из определённых условных математических знаков- символов. Легко себе представить, что произошло бы, если для доказательства равенства применялись бы ходовые понятия. Даже таблице умножения пришлось бы посвятить толстую монографию. Считают, что лаконичность доказательств накладывает отпечаток и на меру общительности представителей точных наук, они по большей части слывут молчунами. Физик Гиббс, известный своей замкнутостью, однажды произнёс взволнованную речь, в которой он доказывал преимущества преподавания математики по сравнению с иностранными языками; полный текст речи был таков: "Математика - это язык"!

Таким образом, научные термины, какими косноязычными они ни казались бы подчас, позволяют спрессовать мысль, дать её словесное выражение в самой сжатой форме. Термины дают возможность конкретизировать представления, делают их логически чёткими, позволяют представителям одного научного клана быстро понять друг друга. В известной библейской легенде сооружению вавилонской башни помешало внезапное разноязычие строителей, которые говорили до этого на одном языке.

Специалистов заставляет сменить язык обыденный на язык технический необычайно быстрый темп развития наук и, как следствие того, публикаций научных достижений. Число журналов, посвящённых каждой из научных дисциплин, также подчиняется закону непрерывного роста. Сейчас в мире печатается до ста тысяч научно-технических журналов. Библиотеке, которая бы получала комплект всех книг и журналов, выпущенных в мире за один год, пришлось бы за такое же время увеличить длину своих полок на 30 км. А ведь первый научный журнал - "Журнал для учёных" ("Le journal des savants"), рассчитанный на узкий круг читателей, вышел в Париже в 1665 г., всего за сто лет до опасливого прорицания Вольтера.

Вообще, если вспомнить историю издательского дела, события последних десятилетий наводят на сравнение скорости реактивного лайнера с пешим ходом. Прообразом газеты считают бюллетени, выпускавшиеся в Риме по предписанию Юлия Цезаря в I в. до н. э. Написанные на специальных досках, покрытых гипсом, они выставлялись в общественных местах столицы и рассылались в провинции рукописными копиями. Изобретение в Китае - центре культуры Древнего Востока сначала бумаги (II в. н. э.), а затем подвижных наборных литер (XI в.) способствовало развитию книгопечатания, заменившего медленный и трудоёмкий способ переписывания книг от руки. Неспешно проходили века... Первые в Европе листки сообщений стали выходить в Италии в XVI в., причём их стоимость была равна серебряной венецианской монете gazetta, откуда берёт название выпуск официальных сообщений. Периодические газетные издания, получившие на многих языках название журнала (Gournal), появились в Европе во второй половине того же XVI в. сначала в виде обзора текущих событий дворцовой жизни. Французский издатель Теофраст Ренодо одним из первых уже в 1631 г. рискнул предложить читателям литературный журнал - приложение к выпускавшейся им газете. А в 1665 г., как было сказано, выходит первый научный журнал, побудивший к изданию такие же научные альманахи в Англии, Германии, Италии.

Условной датой начала европейского книгопечатания с наборных литер считается 1440 г. Первая датированная книга на старославянском языке с оригинального шрифта - "Апостол" была выпущена в 1564 г. Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем в типографии "Печатный двор", созданной в Москве по распоряжению царя Ивана IV. Трудно себе представить, каково пришлось бы гётевскому Фаусту с его желанием познать мир, доживи он до наших дней: ведь за последние три десятилетия научной литературы было выпущено больше, чем за весь срок, прошедший с 1792 г., когда воображение гениального поэта из Веймара родило неутолимо любознательного доктора.

Человечество не только "жить и чувствовать спешит", оно торопится разведать тайны бытия. Если принять среднюю продолжительность человеческой жизни за 70 лет, то письменностью пользовались 60 последних поколений, а печатным словом - лишь 7, включая наше. Подсчитано, что количество научных журналов, учебников, энциклопедий, словарей удваивается каждые 15 лет, а ежегодный их прирост в мире составляет около 60 млн. страниц. По одной только химии сейчас за год выходит несколько тысяч журналов, которые специалист, даже знающий 34 языка и читающий 24 часа в сутки, изучил бы только за... 20 лет.

Ускорение темпов жизни, галоп научно-технической революции, стремительный процесс разрушения старых догм и созидания новых доктрин - всё это не позволяет сегодняшнему учёному полноценно знакомиться с новостями даже в своей узкой области. Чтобы быть убедительной, информация должна быть краткой. Специальная научная терминология - вот что позволяет сегодня исследователю экономить время для впитывания комплексов мыслей, блоков понятий. Термины стали инструментом исследования, рабочим орудием.

* * *

Но в таком случае наука становится уделом избранных, только тех, кто посвящён в её ритуальный жаргон, кто владеет толковым словарём и хитростями его головоломных сокращений. До известной степени это так, и это неизбежно. Но в полном согласии с такой постановкой вопроса скрыта определённая угроза. Прежде всего результаты деятельности учёных есть не только их собственное достояние, это общественная ценность. Общество должно знать о тех главных направлениях развития человеческой мысли, которые могут повлиять, а быть может, и изменить существование самого общества.

Немецкий писатель Альфред Дёблин, автор широко известного романа "Берлин - Александерплац", ещё в 1919 г. писал: "Решающие наступления против рода человеческого ныне начинаются с чертёжных досок и из лабораторий". Никто не прислушался и к словам известного новозеландского физика Эрнеста Резерфорда, опоздавшего в 1916 г. на заседание британского военного кабинета: "Я был занят экспериментами, из которых следует, что атом можно искусственно разделить. А такая перспектива значительно важнее, чем война". Мало кто из читателей широкой прессы обратил внимание на две газетные строчки, посвящённые открытию в Кембридже в 1932 г. Джеймсом Чэдвиком нейтрона, а от этого научного шага был совсем прямой путь к созданию атомной бомбы. Но вспышки над Хиросимой и Нагасаки, сверкнувшие ярче тысячи солнц, живы в памяти человечества вот уже несколько десятилетий. 1946 г. был в какой-то мере поворотным пунктом мировой науки.

Так и в медицине. О первых пересадках сердца, позже мрачно оценённых специалистами как "много шума из ничего", газеты всего мира писали не меньше, чем о высадке человека на Луну. Бесконечно далёких от медицины людей беспокоил вопрос, можно ли пересадить сердце юной девушки пожилому мужчине, какое сердце подлежит пересадке - бьющееся или остановившееся, и т. д. А чуть позже созданный в лабораториях искусственный вирус почти не вызвал к себе интереса читающей аудитории. Почти не заслужило научных комментариев в широкой печати и следующее выдающееся достижение биологии, уже похожее на сказку, - сотворение искусственного гена. А ведь эти открытия способны оказать на продолжение земной жизни фантастически благотворные или, наоборот, как зачастую и случается, кошмарные последствия. Недаром нобелевский лауреат по физике Джеймс Франк говорил: "Единственным критерием, по которому я могу судить о действительной важности новой идеи, является чувство ужаса, которое охватывает меня".

Несомненно, что широкое привлечение общества к обсуждению "горячих точек" развития современной науки, участие в такой дискуссии специалистов, отказавшихся от терминологической ширмы и правильно ориентирующих общество в перспективах его же собственного будущего, наконец, максимальная ориентация науки на позицию общества - всё это вопросы большого гражданского звучания. В "век информации" люди должны знать, какие научные поиски обещают реальный вклад в национальную промышленность, медицину и общее благосостояние; и, напротив, что в исследовательской работе увеличит загрязнение окружающей среды, будет опасным для их здоровья и жизни.

Кроме необходимости общественного резонанса важна и доступность логических построений научных истин. Достаточно сравнить статьи в научных журналах первых десятилетий нашего века с сегодняшними, чтобы убедиться в том, как заметно членораздельное и разумное толкование истин уступило место телеграфному, негибко ординарному языку, начисто стирающему индивидуальность авторского мышления. В заслугу научным работникам стали ставить количество печатных работ, как будто каждый из них должен быть нацелен на побитие печального, на наш взгляд, "мирового рекорда" английского математика Кэлли, автора 995 специальных статей. Как было бы отрадно, если прогресс в науке достигался бы числом опубликованных работ!..

Ещё совсем недавно, как помнится, при приёме в аспирантуру от абитуриента требовалось обязательное умение в письменном реферате ясно и убедительно изложить значение данного вопроса науки. Академик Л. А. Орбели вспоминал, что в день экзаменов комиссия во главе с великим И. П. Павловым засиживалась за оценкой таких рефератов далеко за полночь. А нынешняя сверхспециализация повлекла за собой и сверхснисходительное отношение к форме во имя содержания. Причём иногда это оказывается попыткой описать содержание леса анализом одного листа.

Если учёный глубоко проникся важностью решаемой им задачи, общим значением исследуемой им идеи, он должен постараться передать наилучшим образом её смысл коллегам и другим специально не подготовленным людям. Кроме очевидного культурного и воспитательного значения, такое общедоступное изложение науки имеет и чисто научную ценность. Известно, какое огромное значение в исследовательской практике имеет метод аналогий. То, что ещё не обросло мускулатурой фактов и пульсирует как догадка у одного исследователя, может быть совершенно неожиданно дополнено, казалось бы, иными по назначению, но общими по логической взаимосвязи наблюдениями другого автора. Зарываясь вглубь, учёный имеет опасность потерять широту зрения, а стереоскопическое воображение всегда было залогом великих открытий.

Стоит внимательно вдуматься в признание А. Эйнштейна: "Достоевский мне дал больше, чем любой мыслитель". Знаменитый австрийский физик Вольфганг Паули не стыдился признаться, что своей Нобелевской премией обязан посещению театра в Копенгагене, где ему пришла в голову формула "Принципа запрета". Во влиянии, которое оказали на них знаменитые авторитеты, большие учёные никогда не стеснялись признаться. Академик П. Л. Капица писал: "Меня лично знакомство с работами таких учёных, как Максвелл, Рэлей, Кюри, Лебедев, научило многому, и, кроме того, это доставляет ещё эстетическое наслаждение. Проявления творческого таланта человека всегда красивы и ими нельзя не любоваться". Истинно талантливым учёным всегда претили вычурный синтаксис и заимствованные штампы, они всегда писали не для себя, а для остального мира и делали это так, что Л. Н. Толстой имел полное право сказать: "Величайшие истины - самые простые".

* * *

Как видно из сказанного, имеется очевидная двойственность в отношении к специальной научной терминологии. С одной стороны, она как профессиональный инструмент необходима для углубленного научного поиска, но, с другой, мешает научным истинам стать общедоступными, служит помехой для соприкосновения разных наук. Не довести дела до очевидного парадокса - дело самих учёных, которым следует помнить завет А. И. Герцена: "Трудных наук нет, есть только трудные изложения, то есть неперевариваемые". Никто не требует от специалистов, чтобы они объясняли отсталому собеседнику, что атомы это просто миниатюрные шарики, а гены - крохотные бусинки на пружинке. Но не следует нагромождать и хеопсовы пирамиды причудливых выражений, лицо науки должно быть ясным и полным здравого смысла.

Прекрасными популяризаторами были такие выдающиеся учёные, как И. И. Мечников, К. А. Тимирязев, И. П. Павлов, В. И. Вернадский, С. С. Юдин. Один из крупнейших физиков нашего времени Л. Д. Ландау был одновременно и тонким экспериментатором и блестящим популяризатором науки, "главным специалистом по неразрешённым вопросам", как он сам себя называл. О нём говорили, что он знал всё не только потому, что был феноменально любознателен, но и потому, что любил представлять себе предмет во всех оттенках. Общая теория относительности А. Эйнштейна потрясала Ландау и тем, что она была "невероятно проста", и тем, что её автору едва минуло четверть века, и тем, что сочеталась у гениального учёного с острыми саркастическими афоризмами.

У популярного, общедоступного изложения истории и сегодняшнего состояния науки есть свои творческие сверх-задачи. Первую из них определил ещё французский математик и публицист Блез Паскаль, когда говорил, что умение хорошо мыслить - основа нравственности. Чем больше люди будут знать об отступническом подвиге учёных во имя блага рода людского, тем больше они будут гордиться своей принадлежностью к этому роду. Живой рассказ о развитии научных идей призван возвысить человека в собственных глазах, способствовать тому, что называют "Восхождением Человека"...

И второе, чего не следует упускать из вида, это возможность популярного изложения оперировать общелюдскими ценностями и прибегать к широким обобщениям. Одному из пропагандистов науки принадлежит верная мысль о том, что наука стала развиваться лишь тогда, когда люди перестали задавать общие вопросы и получать частные ответы, а начали задавать частные вопросы и получать общие ответы. Какой бы личной ни была жизнь каждого человека, но все люди рано или поздно, сознательно или подсознательно приходят к стремлению постигнуть общие законы миропонимания. Возможно, что в этом смысле наука сближается с искусством и составляет общий фонд человеческой культуры. И символичны слова, произнесенные известным физиологом Клодом Бернаром: "Я убеждён, что придёт время, когда физиолог, поэт и философ будут говорить на одном языке и будут понимать друг друга".

* * *

Медицина, видимо, с самого начала возникла как особая отрасль знания, оторванная от обычного, будничного языка и понимания. Раньше врачи, желая скрыть что-то в своей беседе от пациента, переходили на латынь. Нынешним медикам этого делать не надо, специальная медицинская терминология с лихвой восполняет незнание ими латинского языка. Хитроумный наполеоновский дипломат Талейран, словно бы по поводу медицинских изъяснений, говорил: "Язык нам дан, чтоб скрывать свои мысли". Оставаясь во многом наукой описательной и вобрав в себя последние достижения генетики, химии, инженерной мысли, медицина не выработала единого, монистического языка. Поэтому представители различных медицинских дисциплин оперируют достаточно несхожими терминами, говорят на сильно отличающихся специальных "диалектах".

Ещё более труднодоступные Гималаи специальных терминов закрывают путь в страну "Иммунологию". Практические врачи избегают читать иммунологические работы, с первых же слов встречая в них лавину формулировок, далёких от медицинского обихода. Существует грустная шутка, что в иммунологии один специалист не понимает другого. Всё в большей степени эта наука заимствует термины из английского языка, причём зачастую без всякой к тому необходимости.

Следствием сложной фразеологии служит тот водораздел, который пролёг между практической медициной и иммунологией, относительно малый приток молодых сил в эту новую науку, да и недопонимание её важности общественными институтами. А ведь мысль о том, что чем свободнее люди понимают науку, тем охотнее они в неё погружаются, не является новой. В каждом поколении какая-нибудь область знания и деятельности становится особо привлекательной для одаренных умов. В одни годы юные таланты испытывают тягу к философии или физике, в другие - они посвящают себя инженерной или космической деятельности. Р. Юнг пишет: "Внезапно (никто не знает, как это случается) наиболее чуткие души улавливают, где только поднята целина, и нетерпеливо устремляются туда, чтобы не только принять это новое, но и приобщиться к числу его основоположников и властителей". Хотелось бы надеяться, что завтра в этом отношении наступит черёд иммунологии, этой "страны Эльдорадо" для любознательных умов и неутомимых искателей.

предыдущая главасодержаниеследующая глава






Пользовательского поиска



Представлена операционная, расположенная на борту самолета, не имеющая аналогов в мире

Индикаторы на повязке покажут стадию заживления раны

Цитомегаловирус разглядели в атомарном масштабе

Как советская женщина-микробиолог поборола холеру и нашла универсальный антибиотик

Новое искусственное сердце не уступает по качеству донорскому

Рассеянный склероз научились выявлять по крови

Разработан 3D-принтер для печати человеческой кожи

Первая двусторонняя пересадка рук ребенку признана успешной

Выяснена причина ревматоидного артрита

Рейтинг@Mail.ru
© Анна Козлова подборка материалов; Алексей Злыгостев оформление, разработка ПО 2001–2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://sohmet.ru/ 'Sohmet.ru: Библиотека по медицине'